В недавнее время на глазах международного сообщества один за другим возникли несколько сильнейших политических кризисов: в Ливии, Сирии и Украине. Каждый из них вызвал не только острые споры политиков, но и оживленные дискуссии юристов по всему миру о том, какие пути урегулирования конфликта соответствуют международному праву, а какие лежат за его пределами. На фоне этих споров рельефно проявились различия во взглядах российских и западных специалистов на современное международное право в целом и на защиту прав человека в частности. Анализ этих различий крайне важен для повышения качества диалога спорящих сторон и обеспечения глобальной безопасности общими усилиями.

Полагаю, что существующие в доктрине противоречия в значительной степени объясняются разными подходами российской и зарубежной юридической науки к соотношению международного и национального права.

Немного науки

В основе российского понимания международного права традиционно лежит дуалистическое представление о том, что внутригосударственное и международное право – это две различные, самостоятельные правовые системы, которые отличаются друг от друга, помимо прочего, предметами регулирования, но находятся в состоянии активного взаимодействия.

Российские ученые подчеркивают, что международное и национальное право разделены объективными границами, в связи с чем непосредственное применение международно-правовых норм во внутригосударственной сфере невозможно[1]. Этим объясняется твердая приверженность нашего государства принципу невмешательства во внутренние дела других стран и уважения государственного суверенитета. Кроме того, большинство отечественных правоведов оспаривает идеи монистов, указывая на их ошибочность и опасность практического применения.

Иначе обстоят дела в зарубежной науке международного права. Некоторые западные ученые все еще рассматривают принципы монизма и дуализма как основные доктрины в данной области[2]. Однако все большее число юристов желает отойти от использования этих конструкций, отмечая, что выводы, к которым они ведут, противоречат практике национальных и международных органов, в том числе судебных[3].

Среди зарубежных юристов укореняется представление о том, что дебаты монистов и дуалистов – это интеллектуальные пережитки прошлого века[4].

Профессор университета города Тарту (Эстония) Эрик Энгл утверждает, что в реальности мир воспринял смесь монизма и дуализма. В качестве примера он называет Германию, где обычное международное право рассматривается как непосредственно действующее, но международные договоры требуют внутригосударственного акта придания силы. При этом Энгл настаивает на том, что большинство национальных правопорядков хотя бы частично являются монистическими, а в чистом виде дуалистические режимы встречаются редко и, как правило, свойственны недемократическим государствам. По его убеждению, дуализм помогает поддерживать диктатуру, поэтому необходимо как можно сильнее продвигать монизм в мире[5].

Западные исследователи сравнительно редко используют термины «монизм» и «дуализм», однако в большинстве своем де-факто придерживаются именно монизма, поскольку признают непосредственное применение международно-правовых норм. Объясняют они это изменением природы международного права, которое якобы приобрело способность напрямую регулировать отношения государств и индивидов[6].

Об этом же пишет Рональд Брэнд, профессор Питтсбургского университета. Он полагает, что XX век продемонстрировал новое доказательство прямого применения международного права к отношениям между индивидом и государством: в сфере экономических отношений международное право формирует правила, предоставляющие права индивидам в их отношениях с государствами. Непосредственное действие международного права прав человека Р. Брэнд связывает с тем, что развитие данной отрасли установило серьезные ограничения для поведения государств и их суверенитетов[7].

Ветер перемен

Главным фактором ограничения государственного суверенитета и формирования нового международного правопорядка ученые называют развитие именно международного права прав человека.

Зарубежные исследователи отмечают, что сближение международного и внутригосударственного права особенно заметно в области прав человека, поскольку цель обеих правовых систем состоит в обеспечении благополучия индивида[8]. Дэвид Слосс, профессор университета Санта Клары, полагает, что поскольку государства заключают все больше договоров о защите прав частных лиц, возрастает сфера совпадения международного и внутригосударственного права[9].

Фиона де Лондрас, профессор Даремского университета, называет международное право прав человека «новым» международным правом, которое непосредственно регулирует отношения государства с индивидами. Она утверждает, что в вопросах взаимоотношения личности с государством международное и национальное право одновременно применяются в одной сфере[10].

В этом же ключе высказывается профессор Стивен Гардбаум, который признает развитие международного права прав человека главным фактором отказа от традиционной, горизонтальной парадигмы международного права, основанной на суверенном равенстве государств[11].

Похожую аргументацию использует Милена Стирио, которая полагает, что права человека ограничили государственный суверенитет, поскольку государства более не могут делать в пределах своих границ все, что захотят, и что новые права человека требуют от государств (как и от индивидов) воздерживаться от определенных действий, а другие действия – совершать. Она также считает, что нормы международного права прав человека регулируют внутригосударственные отношения[12]. В обоснование своей позиции Стирио ссылается на Доклад Международной комиссии по интервенции и государственному суверенитету 2001 года.

Тезис об ограничении государственного суверенитета нормами о правах человека правоведы аргументируют по-разному. Например, в научной литературе можно встретить рассуждения о существовании «внешнего» государственного суверенитета, под которым понимается возможность государств признавать совершение определенных действий (ведение агрессивной войны или грубое нарушение прав человека) находящимся вне юрисдикции государства. Достигнув такого согласия, государства могут создать обязательные нормы международного права и уполномочить международные органы выполнять конкретные функции по принуждению к защите прав человека[13].

Подобные представления западной науки о формировании нового международного права чрезвычайно важны. Дело в том, что из тезиса об ограничении государственного суверенитета непосредственно действующими правами человека иностранные ученые делают вывод о необходимости создания и легитимации нового институционального порядка и новой международной системы защиты прав личности.

Гуманитарная интервенция и R2P

В связи с этим высказывается мнение о том, что к настоящему времени сложилось две системы универсальной защиты прав человека. Первая из них – вертикальная. Она включает в себя систему договорных органов при ООН, а также разные органы самой ООН (например, Совет по правам человека). Процедуры в этой системе носят разный характер: от квазиюридического до политического. Деятельность варьируется от расследования фактов до их обсуждения. Решения принимаются единогласно либо простым большинством. Вторая система – горизонтальная. Она основана на экономических, а иногда и военных мерах, применяемых одним государством против другого в целях якобы обеспечения выполнения обязательств. Хотя вертикальный подход основан на международной легитимности, часто его реализация зависит от соотношения политических сил и воли государств-гегемонов. Отмечается, что в реальности оба подхода сильно переплетены: часто вертикальная система действует только из-за угрозы применения горизонтальной. Неэффективность вертикального подхода открывает дорогу для применения горизонтального подхода. Горизонтальный подход доступен на практике только некоторым государствам[14].

Понимание горизонтальной системы защиты прав человека как дающей право одному государству (или группе государств) применить экономические либо военные меры против другого государства во многом основано на концепции гуманитарной интервенции.

Гуманитарную интервенцию часто определяют как применение или угрозу применения силы через государственные границы одним или несколькими государствами в целях предупреждения и/или прекращения массовых и грубых нарушений основополагающих прав лиц, не являющихся гражданами государств-интервентов, в отсутствие согласия государства, на территории которого применяется военная сила[15].

Вопрос о праве на гуманитарную интервенцию приобрел особую остроту после вторжения НАТО в Косово. Вопрос стоял так: кто вправе прибегать к гуманитарной интервенции – только Совет Безопасности ООН или также отдельные государства?

Для ответа на него была создана Международная комиссия по интервенции и государственному суверенитету. Итоги своей работы она отразила в Докладе 2001 года. Согласно п. 1.33 этого Доклада, развивающееся международное право установило много ограничений в отношении того, что государства могут делать, причем не только в сфере прав человека; возникающая концепция безопасности человека создала дополнительные требования и ожидания в отношении того, как государства должны обращаться со своим народом. В пунктах 1.35, 1.36 Доклада развивается мысль о том, что в международном праве сформировалось новое понимание государственного суверенитета как ответственности: 1) внешней – уважать суверенитет других государств и 2) внутренней – уважать достоинство и основные права всех людей в данном государстве[16]. Доклад обосновывает идею о том, что ввиду изменившейся природы государственного суверенитета в международном праве появился новый принцип - «ответственность за защиту» (responsibility to protect), суть которого в следующем: каждая страна несет ответственность за защиту собственных граждан от массовых убийств и этнических чисток; если страна не способна или не хочет обеспечить такую защиту, то международное сообщество должно начать военную интервенцию в целях защиты прав человека. Принятие таких мер Доклад допускает и в отсутствие согласия Совета Безопасности ООН. Термин «право на интервенцию» в Докладе заменен более мягким понятием «ответственность за защиту людей», хотя из содержания Доклада видно, что никакой разницы между ними нет.

Таким образом, Комиссия поставила гуманитарную интервенцию не в плоскость прав, а в область обязанностей членов международного сообщества. Доклад Комиссии предусмотрел, что заинтересованное государство должно сначала обратиться в Совет Безопасности ООН, и если он отказывается принять меры, то обратиться можно к региональной организации. Какой именно, догадаться не трудно – опыт уже имеется.

Ситуация усугубилась после американского вторжения в Ирак, предпринятого без одобрения Совета Безопасности ООН. Однако в Итоговом документе Саммита 2005 г. говорится лишь об обязанности государств защищать своих граждан и отмечено, что применение силы санкционирует исключительно Совет Безопасности[17].

Дискуссия о горизонтальной системе защиты прав человека, основанной на концепции «ответственность за защиту», продолжилась в свете событий в Дарфуре. Работа Совета ООН по правам человека в отношении массовых нарушений прав человека в Дарфуре дала основания говорить о том, что ответственность за защиту пока не стала нормой обычного международного права. Ученые отмечают, что ответственность за защиту обладает небольшим потенциалом как система для принятия международных решений в ответ на нарушения прав человека[18]. В случае с Дарфуром использование этой концепции могло принести только вред. Для изучения ситуации в Дарфуре в 2006 году была назначена Миссия высокого уровня. В своем докладе она указала на то, что в сложившейся ситуации важное обязательство международного сообщества использовать принцип ответственности за защиту стало очевидным и его реализация не терпит отлагательств[19]. Совет по правам человека не пошел на риск и не поддержал это предположение Миссии.

Сторонники гуманитарной интервенции считают удивительным и неправильным подход, закрепленный в итоговом документе Саммита 2005 года. Они выступают за введение в международное право нормы о гуманитарной интервенции. Они утверждают, что в вопросе о допустимости применения силы сейчас «все яйца сложены в одну корзину», т.е. ключевую роль играет Совет Безопасности ООН, который является ненадежным международным институтом[20].

В связи с этим высказываются суждения о том, что в случае бездействия Совета Безопасности региональная организация или коалиция желающих государств должны иметь возможность санкционировать и применять ограниченную силу для защиты населения от массовых жестоких преступлений. В качестве примера, иллюстрирующего необходимость такого развития и применения концепции «ответственность за защиту», называют нынешний сирийский кризис[21].

Рэйчел ВанЛандингем предполагает, что одобренная ООН военная интервенция НАТО в Ливии в 2011 году и последующая реакция мирового сообщества на массовые жестокости в Сирии свидетельствуют о том, что концепция «ответственность за защиту» вошла в обычное международное право. Она мотивирует это тем, что указанные события: 1) выявили убеждение международного сообщества о том, что на государствах лежит производное от их суверенитета обязательство защищать свое население от геноцида, военных преступлений, преступлений против человечности и этнических чисток;2) отражают представление большинства государств, что они не могут игнорировать достигающие определенных масштабов преступления против прав человека в других государствах и что они должны предпринимать меры по прекращению таких нарушений[22].

Однако следует сказать, что большинство исследователей сходятся во мнении, что «ответственность за защиту» пока не стала нормой международного права, позволяющей государствам или международным организациям применять силу в обход Совета Безопасности ООН.

Одни ученые предлагают рассматривать «ответственность за защиту» как продолжающуюся дискуссию о том, каким образом лучше помогать людям, находящимся в беде[23]. Другие говорят о том, что восхождение принципа «ответственность за защиту» преимущественно в качестве концепции, а не нормы международного права свидетельствует лишь об изменениях в области теории. На практике международное сообщество не проявляет единодушного желания прибегать к гуманитарной интервенции, и пока такие действия не будут предприниматься систематически, данная концепция не станет международно-правовой нормой[24].

Уже упоминавшийся Эрик Энгл утверждает, что принцип гуманитарной интервенции весьма проблематичен: неясным остается вопрос о том, когда его применение может быть оправдано. Он весьма справедливо замечает, что если принцип невмешательства и подлежит устранению, то инициатор этого должен предложить убедительную и привлекательную альтернативу[25]. По всей видимости, такой альтернативы на сегодняшний день не предложено.

Кроме того, концепция «ответственность за защиту» выглядит не законченным и плохо продуманным теоретическим продуктом. Об этом убедительно написали сербские коллеги. В частности, они обратили внимание на то, что «ответственность за защиту» предписывает государствам защищать своих граждан от четырех типов преступлений (геноцида, военных преступлений, преступлений против человечности, этнических чисток). Но она не предписывает государствам защищать людей от агрессии. Если бы эта концепция распространялась на защиту от агрессии, то речь бы шла о защите от «не обеспечения защиты». Иными словами, «ответственность за защиту» должна была бы применяться в виду неспособности или нежелания государства защищать своих граждан от внешнего вторжения. Этот механизм мог бы стать формой контроля за реализацией самой доктрины «ответственность за защиту»[26].

Об этом нельзя молчать

В дополнение следует сказать, что население нуждается в защите не только от внешнего военного вторжения, но и от мятежников внутри государства. Сирийский кризис наглядно продемонстрировал это.

В 2011 году в Сирии началось вооруженное восстание с целью захвата власти. Легитимные государственные органы (парламент, правительство) борются с мятежниками, защищая своих граждан и действующий государственный строй с его законами. Обе стороны несут потери, гибнет мирное население, конфликт затягивается. Кого в такой ситуации должна защищать концепция «ответственность за защиту»? Мятежников (агрессора) или государство и его граждан? Ответ, казалось бы, очевиден: защищать надо государство и мирных жителей от противоправной внутренней агрессии.

Но к настоящему моменту по непонятным причинам международная риторика в подобных ситуациях приобретает иной характер: различные комментаторы пытаются изобразить государство кровожадным хищником, безжалостно уничтожающим несчастных повстанцев, борющихся не иначе как за идеалы европейской Эпохи Просвещения. При этом по столь же непонятным причинам «беспристрастные» и «объективные» комментаторы упускают из виду массовые нарушения прав человека (убийства, похищения, взятие заложников, пытки и т.д.), которые совершают и к которым открыто призывают мятежники. Остаются без должного внимания попытки государства начать перемирие и его призывы сесть за стол переговоров – маску хищника продолжают крепко удерживать на государстве и его лидере.

Мятежников признают действующими от лица всего народа (даже того, который они уничтожают и взрывают), дают им доступ в международные организации. Зарубежные политики заявляют в таких случаях о необходимости предоставить народу в лице повстанцев возможность самоопределения, т.е. самостоятельно выбрать курс развития. И, видимо, для обеспечения самостоятельности такого выбора повстанцев снабжают извне новейшим оружием, тренируют их бойцов, посылают наемников. При этом глубочайшее осуждение на международной арене встречают чьи-либо попытки помочь аналогичным образом самому государству и его правительству.

Отсюда возникает вопрос: при чем тут права человека? Где связь между красивыми и безусловно правильными рассуждениями о необходимости международной защиты прав человека и тем, что происходит в действительности? Представим себе: в доме происходит пожар, жильцы не впускают пожарных. Пожарники выламывают дверь, якобы чтобы тушить пожар и спасать жильцов, но вместо этого выносят из дома все ценное, убивают хозяина, уходят, а охваченный огнем дом догорает дотла и рушится. Если в этом сравнении дом – это государство, то сколько таких домов мы насчитаем в мире? Найдем ли хоть пару тех, где пожар был действительно потушен и жильцы стали жить благополучно?

В связи с этим весьма уместным видится замечание шведских юристов-международников, указавших, что все международные интервенции основаны на недостаточном понимании внутригосударственного контекста и на определении извне тех проблем, которые интервенция призвана решить. Часто интервенции преследуют цели, отличающиеся от официально провозглашенных. В результате, покидая государство вторжения, интервенты оставляют позади себя общество, пораженное идеей всеобщей безнаказанности, и страна погружается в состояние хаоса и преступности, которые интервенция и должна была исправить[27].

Хочу пояснить свою позицию: я искренне полагаю, что права человека должны защищаться государством. Такая обязанность государства не подлежит никаким сомнениям. За нарушение своих международно-правовых обязательств государство должно нести ответственность. Но толкование «ответственности за защиту», допускающее военное вторжение в отсутствие санкций Совета Безопасности ООН – это очень опасный путь. Можно говорить о том, что сторонники такого понимания «ответственности за защиту» руководствуются лучшими побуждениями. Возможно. Но мы ведь знаем, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями. Поэтому в вопросе силового прекращения нарушений прав человека надо проявлять большую осторожность. Пока что такой аккуратности в заявлениях об использовании «ответственности за защиту» не наблюдается. Напротив, делается все, чтобы популяризировать ее: создан броский, легко запоминающийся акроним «R2P», ей посвящаются специальные журналы, сайты в Интернете, проводятся конференции и т.д. Это напоминает хорошо продуманную рекламную кампанию.

Между тем, рассуждения ученых о горизонтальной системе защиты прав человека как об антиподе вертикальной системы следует признать неправильными. Ошибочной является изначальная посылка о том, что легитимная международная система защиты прав человека является вертикальной. Эта система создана государствами на равноправной основе. Международные комитеты учреждены в соответствии с конвенциями, подписанными государствами. Региональные суды по правам человека появились благодаря прямому волеизъявлению государств. Совет ООН по правам человека учрежден резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН, принятой 170 голосами государств-участников. Поэтому существующая международная система защиты прав человека изначально горизонтальна. Эта система легитимна, поэтому единственным ее антиподом является система нелегитимная – та, которую пытается установить группа западных государств, используя произвольное толкование теории «ответственность за защиту».

Украина

При этом думается, что реакция Российской Федерации на кризис в Украине не имеет ничего общего с западным пониманием «ответственности за защиту» и гуманитарной интервенцией.

Трансграничное использование вооруженных сил не противоречит ipso facto международному праву. Квалификация действий любого государства должна быть основана на соответствующих международных и национальных правовых нормах.

Присутствие вооруженных сил Российской Федерации на Крымском полуострове предусмотрено действующими международными договорами России и Украины, в частности, Соглашением между Российской Федерацией и Украиной «О статусе и условиях пребывания Черноморского флота Российской Федерации на территории Украины» от 28 мая 1997 года.

Следовательно, размещение российских военнослужащих в Крыму полностью соответствует международному праву, так как является результатом суверенного волеизъявления двух независимых государств.

Если в сложившейся ситуации Президент РФ примет решение об использовании российских войск на территории Украины, то оно будет не односторонним политическим актом, а ответом на официальное обращение и соответствующую просьбу законного президента Украины – В.Ф. Януковича.

Согласно части 2.1 статьи 10 Федерального закона «Об обороне» от 31.05.1996 г. № 61-ФЗ, в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности формирования Вооруженных Сил Российской Федерации могут оперативно использоваться за пределами территории Российской Федерации в соответствии с общепризнанными принципами и нормами международного права, международными договорами Российской Федерации и настоящим Федеральным законом для решения задач, в числе которых: 1) отражение вооруженного нападения на формирования Вооруженных Сил Российской Федерации, другие войска или органы, дислоцированные за пределами территории Российской Федерации; 2) отражение или предотвращение вооруженного нападения на другое государство, обратившееся к Российской Федерации с соответствующей просьбой; 3) защита граждан Российской Федерации за пределами территории Российской Федерации от вооруженного нападения на них.

Решение об оперативном использовании за пределами территории Российской Федерации в соответствии с пунктом 2.1 статьи 10 указанного федерального закона формирований Вооруженных Сил Российской Федерации принимается Президентом Российской Федерации на основании постановления Совета Федерации (часть 1 статья 10.1 того же закона).

Совет Федерации уже дал согласие Президенту на использование Вооруженных Сил в Украине. Следовательно, соответствующее решение Президента России будет отвечать требованиям отечественного законодательства: как по существу, так и по процедуре его принятия.

Кроме того, как было отмечено выше, под гуманитарной интервенцией иностранные авторы понимают действия, предпринимаемые государствами в целях защиты не своих граждан. Однако Россия заявляет о необходимости защиты именно своих граждан и военнослужащих, что исключает квалификацию действий нашего государства как гуманитарную интервенцию или одностороннюю реализацию «ответственности за защиту».

Полагаю, что более уместно в таком случае было бы говорить об использовании предусмотренного статьей 51 Устава ООН права государства на самооборону. Такое право возникает у государства в случае вооруженного нападения на него. Считаю, что если произойдет организованное и целенаправленное нападение на граждан России с целью причинения вреда их жизни и здоровью, осуществляемое под эффективным контролем либо при попустительстве лиц, захвативших власть в Украине, то такие действия могут быть рассмотрены именно как вооруженное нападение на наше государство в контексте статьи 51 Устава ООН.

Что касается споров о правомерности возможного выхода Крымского полуострова из состава Украины, то вызывает оптимизм растущее количество трезвых и справедливых оценок, звучащих, в том числе из-за рубежа.

Так, Роберт МакДжи, адъюнкт-профессор Государственного университета Фейетвилл (США) пишет, что только люди, проживающие на спорной территории, должны решать свою политическую судьбу. Это задача не России, Украины, Европейского Союза, ООН, иной группы или организации. Если население Крыма полагает, что их нынешнее правительство не отвечает их потребностям, они имеют полное право расформировать его и избрать новое правительство, какое они захотят. МакДжи считает морально неприемлемой идею о том, что для самоопределения жители Крыма должны сначала получить чье-либо разрешение. Если население Крыма хочет отделиться от Украины, оно должно иметь возможность это сделать без получения чьего-либо согласия. В подтверждение своих доводов МакДжи весьма уместно приводит в пример американских колонистов, которым не нужно было получать согласие британского короля на отделение от Великобритании[28].

В связи с этим наиболее яростным противникам самоопределения жителей Крыма будет уместно процитировать Декларацию независимости США от 04.07.1776 г., в которой сказано: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье»[29].

Несмотря на тревожность происходящих в мире событий, вселяет уверенность и гордость за свою страну та активная и твердая позиция, которую заняла Российская Федерация на мировой арене. Речь идет не только о помощи близкому нам народу в реализации естественных прав на самоопределение и защиту своих граждан, но и о возможности начать политическую борьбу с произволом государств-гегемонов, их ложью и очевидными двойными стандартами, ставшими привычным орудием иностранной политики.

В связи с этим хочется выразить надежду, что украинский кризис станет поворотной точкой в международной жизни, от которой возьмет начало процесс укрепления международного права, его освобождения от разрушительных теорий, а также становления более эффективной защиты прав человека и народа в целом.


[1] Черниченко С.В. Очерки по философии и международному праву. Москва: Научная книга, 2009. С. 642–646.
[2]Strong S.I. Monism and Dualism in International Commercial Arbitration: Overcoming Barriers to Consistent Application of Principles of Public International Law // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2012. URL: http://www.ssrn.com/abstract=2189905. P. 3.
[3]Brownlie Ian. Principles of public international law. Sixth edition. New York: Oxford University Press, 2003. P. 33.
[4]Somek Alexander. Monism: A Tale of the Undead // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2010. URL: http://www.ssrn.com/abstract=1606909. P. 2.
[5]Engle E.A. Humanitarian Intervention and Syria: Russia, the United States and International Law // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2012. URL: http://www.ssrn.com/abstract=2115191. P. 20-22.
[6]De Londras Fiona. Dualism, Domestic Courts and the Rule of International Law // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2009. URL: http://www.ssrn.com/abstract=1393293. P. 2.
[7]Brand A.R. Sovereignty: The State, the Individual, and the International Legal System in the Twenty First Century // Hastings International and Comparative Law Review. – 2002. – vol. 25. – P. 290–294.
[8]Duru Onyekachi W.C. International law versus municipal law: a case study of six African countries; three of which are monist and three of which are dualist // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2011. URL: http://www.ssrn.com/abstract=2142977. P. 10.
[9]Sloss David. Domestic Application of Treaties // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2011. URL: http://www.ssrn.com/abstract=1826102. P. 1.
[10]De Londras Fiona. Op. cit. P. 5.
[11]Gardbaum Stephen. Human Rights and International Constitutionalism // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2009. URL: http://www.ssrn.com/abstract=1088039. P. 7.
[12]Sterio Milena. The Evolution of International law // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2008. URL: http://www.ssrn.com/abstract=1104723. P. 13–14.
[13]Gandhi Utsav. State Sovereignty as a Major Hurdle to Human Rights // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2013. URL: http://www.ssrn.com/abstract=2234573. P. 4–5.
[14]Mutua M.W. Looking Past the Human Rights Committee: an Argument for De-Marginalizing Enforcement // Buffalo Human Rights Law Review. – 1998. – vol. 4. – P. 212–213.
[15]Gelot L., Soderbaum F. Rethinking Intervention and Interventionism // Development dialogue. – 2012. – № 58. – P. 134
[16]ДокладМеждународнойкомиссиипоинтервенцииигосударственномусуверенитету 2001 г. URL: http://responsibilitytoprotect.org.
[17] Итоговый документ Всемирного саммита 2005 г. URL: http://www.un.org/russian/summit2005/outcome.pdf
[18]Boreham Kevin. A failure to protect – the UN Human Rights Council and Darfur // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2010. URL: http://www.ssrn.com/abstract=1596392. P. 1–2.
[19]Report of the High-Level Mission on the situation of human rights in Darfur pursuant to Human Rights Council decision S-4/101. URL: http://www.securitycouncilreport.org/atf/cf/%7B65BFCF9B-6D27-4E9C-8CD3-CF6E4FF96FF9%7D/Sudan%20AHRC480.pdf
[20]Brunnee J., Toope S. Norms, Institutions and UN Reform: The Responsibility to Protect // Journal of International Law and International Relations. – 2005. – vol. 2, № 1. – P. 123–136.
[21]Williams P.R., Ulbrick J.T., Worboys J. Preventing Mass Atrocity Crimes: The Responsibility to Protect and the Syria Crisis // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2012. URL: http://www.ssrn.com/abstract=2174768. P. 13.
[22]VanLandingham R.E. Politics or Law? The Dual Nature of the Responsibility to Protect // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2013. URL: http://www.ssrn.com/abstract=2195109. P. 123.
[23]Kondoch Boris. The Responsibility to Protect and Northeast Asia: The Case of North Korea // The Korean Journal of Defense Analysis. – 2012. – vol. 24, № 4. – P. 437.
[24]Sarkin Jeremy. The Responsibility to Protect and Humanitarian Intervention in Africa // Global Responsibility to Protect. – 2010. – vol. 2, № 4. – P. 387.
[25]Engle E.A. Op. cit. P. 11–12.
[26]Stojanovic Dorde, Barjaktarovic Danijela. “Responsibility to Protect” from Aggression // Serbian Political Thought. – № 1/2012, Year IV, vol. 5. – P. 49–65.
[27]Gelot L., Soderbaum F. Op. cit. P. 131–138.
[28]McGee R.W. Should Crimea Secede from Ukraine and Become Part of Russia (Again?) // SSRN.COM: Social Science Research Network. 2014. URL: http://ssrn.com/abstract=2403479. P. 2–3.
[29] Декларация независимости США от 04.07.1776 г. URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/indpndnc.htm

Статьи на юридическую тематикуЗащита прав человека: теория и практика